Мура Коган, что ж такого (urrsula) wrote,
Мура Коган, что ж такого
urrsula

Categories:

эпизодичная история одной саркастической пьесы

...а именно - Прокофьев, "Сарказмы", op.17: 1.Tempеstoso

"10 декабря 1913
По окончании урока состоялось объяснение. Мы удалились на тёмную лестницу Малого
зала. Я стоял, прислонясь к стене, скрестив на груди руки и опустив голову;
Черепнин бегал взад и вперёд, очень горячился и кричал, впрочем, не на меня, а сам
с собой.<...> Я говорил серьёзным и обиженным тоном, Черепнин
горячился, говорил массу образных выражений, французских слов и кучу
глупостей. <...>
В конце концов разговор так ничем и не кончился. Мы пожали руки и разошлись по разным лестницам.

Домой я вернулся недовольный и злой. И эта злоба сорвалась на саркастической пьесе №2, первая
половина которой (т.е. весь материал) уже давно была сочинена. Теперь очень неожиданно и
саркастично вышла вторая половина.
Компенсация за разговор! Я доволен пьесой.
<...>
На ученическом вечере <...> я рассказывал, что в Консерватории состоится «великосветская
дуэль»: Черепнин вызвал Прокофьева.
Голубовская спросила:
- На чём? На дирижёрских палочках?
<...>

11 декабря
Так как вчера до половины третьего переписывал саркастическую пьесу, то
нонче проспал, а встав, играл её на рояле.

3 января 1914
Играл саркастические пьесы. Андреев в восторге от №2 (впоследствии - №1, прим.автора),
говоря, что будто на рояле жарят в шестнадцать рук.

май 1915
В Петрограде я почти ни к кому в гости не ходил, кроме Башкирова, да несколько раз
был в музыкальных кружках: у Каратыгина, Гессена, Бенуа, Рузского, Оссовского. Всюду
разыгрывали мой новый опус: «Сарказмы», производивший всегда ошеломляющее впечатление,
для большинства внешней стороной. Очень немногие оценили внутреннее содержание. Нурок
с Нувелем заявили:
- Следующий после пяти «Сарказмов» опус вы назовите: «Пять оскорблений
действием», - и долго смеялись своей остроте.

28 октября 1916
Был у Алчевского и репетировал с ним «Утёнка». Встретил у него le grand
Konstantin Balmontin. Я думал сначала, что Бальмонт ничего обо мне не знает, и
так себя и держал, т.е. говорил о ерунде для того, чтоб о чём-нибудь говорить, но
оказалось, что он часто читал всякие газетные похвалы, а прослушав «Сарказмы»,
весьма ими заинтересовался и сказал, что ему рисуются: бешеная страсть,
чудесный лиризм в третьем, смерть в четвёртом и заколачивание чёрта в пятом. Я
ответил, что программы в них нет, а если и есть намёки на неё, то только из нашего
внутреннего душевного мира. О программе пятого «Сарказма» я ничего ему не
сказал. Она приблизительно такая: иногда мы зло, грубо и беспечно смеёмся над
чем-нибудь, но всмотревшись пристальней, видим, что осмеянное нами настолько
жалко, настолько несчастно и даже трогательно в своём ничтожестве, что нам
становится страшно своего смеха, он восстаёт в наших ушах, и тогда мы слышим
свой собственный смех, на этот раз смеющийся над нами.

май 1917
Благодаря Шопенгауэру, я философски отнёсся и к тревожному известию из
газеты: Керенский, ныне военный министр, приказал отправить всех санитаров до
сорокалетнего возраста на фронт. Это могло коснуться и меня, хотя перед самым
отъездом мне говорили, что Главное управление, где сижу и я, неуязвимо.

июнь 1917
Первым моим делом по возвращении в Петроград было пойти в Красный Крест
и узнать о своей судьбе. <...> Курляндский был мил, как всегда, но сказал, что приказ
коснулся Главного управления не только слегка, но совсем наравне с остальными
учреждениями, и раз министр приказывает - он ничего не может сделать.

Тогда я решил вручить мою судьбу Бенуа, который был в Петрограде и очень
звал меня к себе. Бенуа страшно всполошился и зазвонил Горькому по телефону.
Горький, с тех пор, как на Масленице мы с ним выступали у Добычиной и он
услышал «Сарказмы», считает меня очень хорошим композитором и чрезвычайно
хорошо ко мне относится. Будучи в душе пацифистом, он особенно болезненно
относился к посылке на фронт людей искусства и в данную минуту хлопотал об
освобождении целой партии художников. В ответ на телефон Бенуа он сказал,
чтобы завтра я зашёл к нему - он даст мне письмо к Керенскому с просьбой
оставить меня в покое".
Сергей Прокофьев, "Дневники"

Вот, собственно, и сама пьеса - Сарказм №1:


Ну и в качестве лирического отступления - как раз сегодня к нам в гости заходили наши венесуэльские "Гарики и Гулики", то есть любимые друзья пианистка Гуля Галимшина и ее муж Игорь Лавров - пианист, профессор, лауреат, бла-бла-бла, чьим именем нынче назван в Каракасе концертный зал и пианистический конкурс, и чья мама в далекие времена училась у Прокофьева. И как раз сегодня Гарик рассказал, что его самого, так же, как когда-то Прокофьева - Горький, от перспективы служить в Алабинской танковой части (где незадолго до того его приятелю-пианисту обрубило пальцы крышкой танкового люка) спасла Елена Фабиановна Гнесина, позвонив Клименту Ворошилову со словами: "Климент Ефремович, передо мной сидит мальчик, обладающий музыкальными способностями, большая просьба устроить его в музыкальный отряд!" "Музыкальным отрядом" оказался Оркестр Министерства обороны.
Tags: Прокофьев, истории, музыка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments